13/IX [1903 г. Женева.]

Я пробовал побеседовать с Ю[лием] О[сиповичем] на днях, когда атмосфера надвигающегося раскола выяснилась уже вполне, и хочу еще попробовать побеседовать с Вами, надеясь, что Вы, так же, как и Ю[лий] О[сипович], были бы не прочь сделать попытку объясниться. Если эта надежда неосновательна, Вы, конечно, мне это сообщите, а я всё же пока сделаю, что считаю нужным.

Отказ от редакции Мартова, отказ от сотрудничества его и других литераторов партии, отказ работать на Ц. К. целого ряда лиц, пропаганда идеи бойкота или пассивного сопротивления, — всё это неминуемо приведет, даже против воли Мартова и его друзей, приведет к расколу партии. Если даже Мартов будет удерживаться на лояльной почве (на которую он так решительно встал на съезде), то другие не удержатся, — и указанный мною исход будет неизбежен (недаром же, кстати, и тетка [А. М. Калмыкова] пишет о «раскладывании нового очага»).

И вот я спрашиваю себя: из-за чего же, в самом деле, мы разойдемся так на всю жизнь врагами? Я перебираю все события и впечатления съезда, я сознаю, что часто поступал и действовал в страшном раздражении, «бешено», я охотно готов признать перед кем угодно эту свою вину, — если следует назвать виной то, что естественно вызвано было атмосферой, реакцией, репликой, борьбой etc. Но, смотря без всякого бешенства теперь на достигнутые результаты, на осуществленное посредством бешеной борьбы, я решительно не могу видеть в результатах ничего, ровно ничего вредного для партии и абсолютно ничего обидного или оскорбительного для меньшинства.

Конечно, обидно не могло не быть уже то, что пришлось остаться в меньшинстве, но я категорически протестую против мысли о том, чтобы мы «пятнали» кого-либо, чтобы мы хотели оскорбить или унизить кого-либо. Ничего подобного. И не след допускать, чтобы политическое расхождение вело к истолкованию событий посредством обвинения другой стороны в недобросовестности, прохвостничестве, интриганстве и прочих милых вещах, о которых всё чаще и чаще слышишь в атмосфере надвигающегося раскола. Не след допускать этого, ибо это, по меньшей мере, до последней степени неразумно.

Мы политически (и организационно) разошлись с Мартовым, — как расходились с ним десятки раз. Будучи побежден на вопросе о § 1 устава, я не мог не стремиться со всей энергией к реваншу на том, что у меня (и у съезда) оставалось. Я не мог не стремиться, с одной стороны, к строго искровскому Ц. К., — с другой, к редакционной тройке, устраняющей самую почву наших старых, безвыходных драк, соединяющей людей, из коих каждый имеет свою политическую линию, из коих каждый решает и будет решать всегда «не взирая на лица», а по своему крайнему убеждению. Я говорил (во время нашего с Вами и с Ю[лием] О[сиповичем] разговора о тройке перед съездом), что больше всего считаю вредным для дела присутствие в шестерке одного вечно отсутствующего члена, я возмущался и тогда еще, сугубо возмущался непомерно личным отношением Засулич (хотя Ю[лий] О[сипович] и забыл это), я совершенно определенно сказал (когда Вы назвали вероятнейшую выборную тройку), что и я считаю ее самой вероятной и что я не вижу ничего худого в том, если бы даже она осталась и одна, не сойдясь ни на какой кооптации (хотя тогда и намечали мы одну из возможных кооптаций). Ю[лий] О[сипович] забыл и это последнее мое заявление, которое я очень хорошо помню. Но спорить тут, конечно, бесполезно. Важно не это, важно то, что при такой тройке ни одна из тех мучительных, затяжных, безвыходных драк, с которых мы начали работу «Искры» в 1900 году и которые повторялись не раз, месяцами лишая нас работоспособности, — ни одна такая драка была бы невозможна. И вот почему я считаю эту тройку единственно способной быть должностным учреждением, а не коллегией, основанной на семейственности и халатности, единственным настоящим центром, в котором, повторяю, каждый и всегда вносил бы и отстаивал свою партийную точку зрения, ни на волос больше и независимо от всего личного, от всяких соображений об обиде, об уходе.

Эта тройка, после событий на съезде, несомненно, узаконила политическую и организационную линию, в одном отношении направленную против Мартова. Несомненно. Из-за этого рвать? Из-за этого ломать партию?? А разве по вопросу о демонстрациях не были Мартов и Плех[анов] против меня? А разве по вопросу о программе не был я и М[артов] против Плеханова? Разве всякая тройка не обращена всегда одной своей стороной против каждого участника? Если большинство искряков и в организации «И[скры]» и на съезде нашло ошибочным вот этот специальный оттенок мартовской линии в организационном и политическом отношении, неужели не безумны, в самом деле, попытки объяснить это каким-то «подстраиванием» да «натравливанием» и т. п.? Неужели не безумно было бы отговориться от этого факта, обругавши это большинство «шпаной»?

Повторяю: я, как и большинство искряков съезда, глубоко убежден, что М[арто]в взял неверную линию и что его надо было поправить. Строить обиду из-за этой поправки, выводить отсюда оскорбление etc. — неразумно. Никого и ни в чем мы не «шпыняем», не пятнаем и не устраняем от работы. А из-за устранения от центра поднимать раскол было бы непостижимым для меня безумием.