Господа! Перед Думой выступал уже ряд ораторов, изложивших основные взгляды разных партий на вопрос о земле. Пора подвести некоторые итоги. Пора дать себе ясный и точный ответ на вопросы: в чем суть спора? в чем трудность вопроса о земле? каковы основные взгляды всех главных партий, представители которых высказались в Думе? в чем решительно и бесповоротно расходятся между собою разные партии по вопросу о земле?

В Думе изложено было четыре главных взгляда на аграрный вопрос представителями четырех главных партий или партийных течений. Депутат Святополк-Мирский изложил взгляды «правых», объединяя под этим словом октябристов, монархистов и т. д. Депутат Кутлер изложил точку зрения кадетов, или так называемой «партии народной свободы». Депутат Караваев изложил взгляды трудовиков. Его дополнили по существу согласные с ним депутаты Зимин, Колокольников, Баскин, Тихвинский. Наконец, мой товарищ, Церетели, изложил воззрения Российской социал-демократической рабочей партии. Представитель правительства, министр Васильчиков, изложил взгляды правительства, которые сводятся, как я потом покажу в своей речи, к примирению взглядов «правых» и взглядов «кадетов».

Посмотрим же, в чем состоят основные взгляды этих четырех политических направлений в аграрном вопросе. Начну в том порядке, в котором говорили депутаты в Думе, т. е. с правых.

Основной взгляд депутата Святополка-Мирского есть взгляд всех так называемых «монархических» партий и всех октябристов, взгляд громадной массы русских помещиков. Депутат Святополк-Мирский превосходно выразил его своими словами: «Итак, господа, оставьте мысль об увеличении площади крестьянского землевладения, кроме исключительных случаев действительной земельной тесноты» (я цитирую по отчету газеты «Товарищ», как самому полному, ибо стенографические отчеты еще не вышли).

Это хорошо сказано: прямо, ясно и просто. Оставьте мысль об увеличении крестьянских земель – вот действительный взгляд всех правых партий, от Союза русского народа до октябристов. И мы прекрасно знаем, что именно таков взгляд массы русских помещиков и помещиков других наций, населяющих Россию.

Почему помещики советуют крестьянам оставить мысль о расширении крестьянского землевладения? Депутат Святополк-Мирский объясняет: потому, что помещичьи хозяйства лучше устроены, чем крестьянские, «культурнее» крестьянских. Крестьяне, дескать, «серы, темны, невежественны». Им нельзя, изволите видеть, обойтись без руководства помещиков. «Каков поп, таков и приход», острил депутат Святополк-Мирский. Он крепко верит, очевидно, в то, что помещик всегда будет попом, что крестьяне всегда будут пасомыми овечками, всегда будут давать себя стричь.

Всегда ли, г. Святополк-Мирский? Всегда ли, господа помещики? Ой, не ошибиться бы вам в этом? Не потому ли оставались до сих пор крестьяне «пасомыми овечками», что они были слишком «темны и невежественны»? Но мы все видим теперь, что крестьяне становятся сознательными. Крестьянские депутаты в Думе идут не к «правым», а к трудовикам и социал-демократам. Такие речи, как речь Святополка-Мирского, помогут и самым темным крестьянам разобраться, где правда, можно ли действительно помогать тем партиям, которые советуют крестьянам оставить мысль о расширении крестьянского землевладения?

Вот почему я от всей души приветствую речь депутата Святополка-Мирского и речи всех будущих ораторов с правых скамей по этому вопросу. Продолжайте в том же духе, господа! Вы прекрасно помогаете нам раскрывать глаза даже самым темным крестьянам!

Говорят: помещичьи хозяйства культурнее крестьянских… Крестьянам не обойтись без руководства помещиков!

А я скажу вам: вся история помещичьего землевладения и хозяйства в России, все данные о теперешнем помещичьем хозяйстве показывают, что помещичье «руководство» всегда означало и означает безмерные насилия над крестьянами, бесконечное надругательство над личностью крестьян и крестьянок, означает самую бессовестную, бесстыдную, нигде в мире невиданную эксплуатацию (по-русски это значит: ограбление) крестьянского труда. Такой задавленности и забитости, такой нищеты, как у русских крестьян, не найти не только в Западной Европе, но и в Турции.

Мой товарищ, Церетели, говорил уже о том, как раздавали населенные имения временщикам и любимчикам придворных «сфер». Я хочу остановить ваше внимание на вопросе о хозяйстве, затронутом депутатом Святополком-Мирским, который говорил о пресловутой «культуре» помещиков.

Знает ли этот депутат, что называют крестьяне отработками или панщиной? что называет экономическая наука отработочным хозяйством?

Отработочное помещичье хозяйство есть прямое наследие, прямой пережиток крепостнического, барщинного хозяйства помещиков. В чем состояла сущность крепостнического хозяйства? В том, что крестьяне получали от помещика надел для прокормления своей семьи, а за это должны были работать три дня (а иногда и больше) на помещичьей земле. Вместо того, чтобы платить рабочему деньгами, как платят теперь повсюду в городах, платили землей. С надела, получаемого от помещика, крестьянин мог едва-едва прокормиться. И за этот корм крестьянин и сам и вся его семья должны были обрабатывать помещичью землю крестьянскими же лошадьми, крестьянскими орудиями или «инвентарем». Такова сущность крепостнического хозяйства: нищенский надел вместо платы за труд; обработка помещичьей земли крестьянским трудом и крестьянским инвентарем; принуждение крестьянина работать из-под палки помещика. При таком хозяйстве крестьянин и сам должен был становиться крепостным, потому что без принуждения силой ни один человек, сидящий на наделе, не стал бы работать на помещика. А каково было это крепостное право для крестьян, – об этом сами крестьяне слишком многое знают, слишком хорошо помнят.

Крепостное право считается отмененным. Но на деле у помещиков осталась и до сих пор такая власть в руках (благодаря награбленным ими землям), что они и теперь держат крестьянина в крепостной зависимости – посредством отработков. Отработки, это и есть современное крепостничество. Когда мой товарищ Церетели в своей речи по поводу декларации правительства говорил о крепостническом характере помещичьего землевладения и всей теперешней государственной власти в России, – то одна газета, пресмыкающаяся пред правительством, – имя этой газеты «Новое Время», – подняла крик о неправде, сказанной депутатом Церетели. Нет, депутат социал-демократической рабочей партии сказал правду. Только круглые невежды или продажные писаки могут отрицать то, что отработки есть прямой пережиток крепостничества, что наше помещичье хозяйство держится отработками.

В чем сущность отработков? В том, что помещичья земля обрабатывается не помещичьим инвентарем, не наймом рабочих, а инвентарем крестьянина, закабаленного соседним помещиком. А идти в кабалу приходится мужику потому, что помещик отрезал себе лучшие земли, посадив мужика на «песочек», загнав его на нищенский надел. Помещики отняли себе столько земли, что крестьянам не то, что хозяйство нельзя вести, но и «курицу выпустить некуда».

Помещичьи губернские комитеты в 1861 году и помещики – мировые посредники (они названы были мировыми, должно быть, потому, что мирволили помещикам){71} – они так освободили крестьян, что пятая часть крестьянской земли оказалась отрезанной помещиками! Они так освободили крестьян, что за оставшийся у крестьян после этого грабежа надел заставили мужика платить втридорога! Ни для кого не тайна ведь, что при «выкупе» 1861 года мужика заставили заплатить гораздо больше того, что земля стоила. Ни для кого не тайна, что мужика заставили тогда выкупать не только крестьянскую землю, но и крестьянскую свободу. Ни для кого не тайна, что «благодеяние» государственного выкупа состояло в том, что казна содрала с крестьян больше денег за землю (в виде выкупных платежей), чем она отдала помещикам! Это был братский союз помещика и «либерального» чиновника для ограбления мужика. Если г. Свято-полк-Мирский забыл все это, то крестьяне этого, наверное, не забыли. Если г. Свято-полк-Мирский не знает этого, пусть прочтет то, что писал тридцать еще лет тому назад профессор Янсон в своем «Опыте статистического исследования о крестьянских наделах и платежах» и что тысячу раз повторялось с тех пор во всей статистико-экономической литературе.

Крестьянина так «освободили» в 1861 году{72}, что он сразу попал в петлю к помещику. Крестьянин так притеснен захваченными помещиком землями, что ему остается либо умирать с голоду либо идти в кабалу.

И «свободный» русский крестьянин в XX веке все еще вынужден идти в кабалу к соседнему помещику – совершенно так лее, как в XI веке шли в кабалу «смерды» (так называет крестьян «Русская правда»{73}) и «записывались» за помещиками!

Слова менялись, законы издавались и исчезали, столетия проходили, – а суть дела оставалась прежняя. Отработки, это и есть кабальная зависимость крестьянина, который вынужден своим инвентарем обрабатывать соседние помещичьи земли. Отработочное хозяйство, это – то же самое, подновленное, подкрашенное, перелицованное, крепостническое хозяйство.

Чтобы пояснить свою мысль, приведу один из бездны примеров, которыми полна литература о крестьянском и помещичьем хозяйстве. Существует обширное издание департамента земледелия, относящееся к началу 90-х годов и основанное на сведениях, полученных от хозяев о системе помещичьего хозяйства в России («Сельскохозяйственные и статистические сведения, полученные от хозяев». Изд. департамента земледелия. Вып. V. СПБ. 1892). Обработал эти сведения г. С. А. Короленко – не смешивать с B. Г. Короленко; не прогрессивный писатель, а реакционный чиновник, вот кто этот г. C. А. Короленко. В обработанной им книге, на стр. 118-ой, можно прочесть:

«На юге Елецкого уезда (Орловской губ.) в крупных помещичьих хозяйствах, рядом с обработкой годовыми рабочими, значительная часть земли обрабатывается крестьянами за сдаваемую им в аренду землю. Бывшие крепостные (слушайте, г. Святополк-Мирский!) – продолжают снимать землю у своих прежних помещиков и за это обрабатывают их землю. Такие деревни продолжают (заметьте это!) носить название «барщины» такого-то помещика».

Это писано в 90-х годах прошлого века, тридцать лет спустя после пресловутого «освобождения» крестьян. Тридцать лет спустя после 1861 года существует та же «барщина», та же обработка крестьянским инвентарем земли прежних помещиков!

Может быть, мне возразят, что это единичный случай? Но всякий, кто знаком с помещичьим хозяйством в среднечерноземной полосе России, всякий, кто видал хоть краешек русской экономической литературы, должен будет признать, что это не исключение, а общее правило. В собственно русских губерниях, как раз там, где преобладают истинно русские помещики – (недаром так дороги они всем истинно русским людям с правых скамей!) – преобладает и поныне отработочное хозяйство.

Сошлюсь, например, на такую известную научную работу, как книга «Влияние урожаев и хлебных цен», составленная рядом ученых. Эта книга вышла в 1897 году. Преобладание отработочного хозяйства у помещиков доказано в ней относительно губерний: Уфимской, Симбирской, Самарской, Тамбовской, Пензенской, Орловской, Курской, Рязанской, Тульской, Казанской, Нижегородской, Псковской, Новгородской, Костромской, Тверской, Владимирской и Черниговской, т. е. в 17 русских губерниях.

Преобладание отработочного хозяйства… что это значит?

Это значит, что помещичья земля обрабатывается тем же крестьянским инвентарем, трудом разоренного, обнищалого, закабаленного крестьянина. Вот она какова, та «культура», о которой говорил депутат Святополк-Мирский и о которой говорят все защитники помещичьих интересов. У помещиков, конечно, лучший скот, которому живется в барской конюшне лучше, чем мужику в крестьянской избе. У помещика, конечно, лучшие урожаи, потому что помещичьи комитеты еще в 1861 году позаботились отрезать лучшие земли от крестьян и записать их помещикам. Но о «культурности» хозяйства русских помещиков можно говорить только в насмешку. В массе имений никакого помещичьего хозяйства нет, а ведется то же крестьянское хозяйство, земля пашется обессиленной крестьянской лошадью, обрабатывается старым и плохим крестьянским инвентарем. Ни в одной стране в Европе не уцелело до сих пор это крепостническое хозяйство на крупных и крупнейших участках земли при помощи закабаленного крестьянина, – ни в одной, кроме России.

Помещичья «культура» есть сохранение помещичьего крепостничества. Помещичья культура есть ростовщичество по отношению к обнищавшему крестьянину, которого обирают, как липку, и кабалят за десятину земли, за выпас, за водопой, за лес, за пуд муки, данной в ссуду голодному мужику зимой за безбожные проценты, за рубль денег, выпрошенный крестьянской семьей…

И эти господа с правых скамей толкуют еще об эксплуатации крестьян евреями, о еврейских процентах! Да тысячи евреев-купцов не оберут так русского мужика, как обирают его истинно русские, православные помещики! Никакие проценты самого худшего ростовщика не сравняются с теми процентами, которые берет истинно русский помещик, который зимой нанимает мужика на летнюю работу или заставляет его за десятину земли платить и деньгами, и работой, и яйцами, и курами, и бог знает еще чем!

Это кажется шуткой, но эта горькая шутка слишком похожа на правду. Вот вам фактический пример того, что платит крестьянин за одну десятину земли (пример, взятый из известной книги Карышева о крестьянских арендах): за одну десятину крестьянин должен обработать 11/2 десятины, да принести 10 яиц и 1 курицу, да дать один женский рабочий день (см. стр. 348-ую книги Карышева).

Что это такое? «Культура» или самая бесстыдная крепостническая эксплуатация?

Вопиющую неправду говорят про крестьян, клевещут на крестьян те, кто хочет заставить Россию и Европу думать, будто наши крестьяне борются против культуры. Неправда! Русские крестьяне борются за свободу против крепостнической эксплуатации. Крестьянское движение разлилось всего шире, всего смелее, крестьянская борьба против помещиков была всего острее именно в тех истинно русских губерниях, где крепче всего держится, больше всего укоренилось истинно русское крепостничество, истинно русские отработки, кабала, надругательство над обедневшим и задолжавшим крестьянином!

Отработки держатся не силой закона – по закону крестьянин «свободен» умирать с голоду! – они держатся силой экономической зависимости крестьян. Никакими законами, никакими запретами, никаким «надзором» и «опекой» нельзя ровно ничего поделать против отработков и кабалы. Для уничтожения этой язвы на теле русского народа есть только одно средство: уничтожение помещичьей земельной собственности, ибо она в преобладающей массе случаев есть до сих пор крепостническая собственность, источник и опора крепостнической эксплуатации.

Все и всяческие разговоры о «помощи» крестьянам, об «улучшении» их положения, о «содействии» им в приобретении земли и тому подобные речи, излюбленные помещиками и чиновниками, все они сводятся к пустым отговоркам и уверткам, раз обходится основной вопрос: сохранить или нет помещичью земельную собственность.

В этом гвоздь дела. И я в особенности должен предостеречь крестьян и крестьянских депутатов: нельзя позволять обходить эту суть дела. Нельзя доверять никаким посулам, никаким хорошим словам, пока не выяснено самое главное: останется помещичья земельная собственность за помещиками или перейдет к крестьянам. Если останется за помещиками, – останутся отработки и кабала. Останется нужда и постоянные голодовки миллионов крестьян. Муки медленного вымирания от голода – вот что означает для крестьян сохранение помещичьей земельной собственности.

Чтобы ясно показать, какова эта суть аграрного вопроса, надо припомнить главные цифры о распределении земельной собственности в России. Статистические сведения о землевладении в России – самые новые, какие только есть, – относятся к 1905 г. Центральный статистический комитет собрал их по особому обследованию, полные результаты которого еще не опубликованы. Но главные итоги уже известны из газет. Всего считают в Европейской России до 400 миллионов десятин. Из 3951/2 миллионов – о которых есть предварительные данные – казне, уделам, церквам и учреждениям принадлежит 155 миллионов десятин, частным лицам – 102 миллиона десятин, надельной крестьянской земли – 1381/2 миллионов десятин.

На первый взгляд может показаться, что больше всего земли у казны, что поэтому вопрос вовсе не в помещичьих землях.

Но это ошибка, которую часто делают и которую надо раз навсегда устранить. Казне принадлежит, правда, 138 миллионов десятин, но почти вся эта земля приходится на северные губернии – Архангельскую, Вологодскую, Олонецкую и притом на такие местности, где нельзя вести земледелия. Казенных земель, которые можно бы было отдать крестьянам, само правительство, по точным расчетам статистиков (сошлюсь, например, на г. Прокоповича и его книгу «Аграрный вопрос в цифрах»), не могло бы набрать больше 7 с небольшим миллионов десятин.

Значит, о казенных землях нельзя серьезно говорить. Не приходится говорить и о переселениях крестьян в Сибирь. Это уже достаточно выяснено оратором в Думе от трудовиков. Пусть сами гг. помещики, если они действительно верят в пользу переселений в Сибирь, – сами переселятся в Сибирь! На это крестьяне, пожалуй, согласятся… А предложение крестьянскую нужду лечить Сибирью они встретят, наверное, насмешкой.

По отношению к русским губерниям, и в особенности к центральным черноземным губерниям, где всего сильнее крестьянская нужда, речь идет именно о помещичьих землях и о никаких других. Напрасно толковал депутат Святополк-Мирский об «исключительных случаях земельной тесноты».

Земельная теснота в центральной России не исключение, а правило. И тесно крестьянам именно потому, что слишком уже вольготно, слишком уже просторно расположились господа помещики. «Крестьянская теснота», – это значит захват помещиками массы земель.

«Крестьянское малоземелье», это значит помещичье многоземелье.

Вот вам, господа, простые и ясные цифры. Крестьянской надельной земли 1381/2 миллионов десятин. Частновладельческой – 102 миллиона десятин. Сколько из этой последней принадлежит крупным владельцам?

Семьдесят девять с половиной миллионов десятин земли принадлежит владельцам, имеющим свыше 50 десятин каждый.

И какому числу лиц принадлежит эта громадная масса земли? Меньше чем 135 тысячам (точная цифра – 133 898 владельцев).

Подумайте хорошенько над этими цифрами: 135 тысяч человек из сотни с лишним миллионов жителей Европейской России владеют почти восьмидесятью миллионами десятин земли!!

А рядом с этим 121/4 (двенадцать с четвертью!) миллионов крестьянских надельных дворов владеют 1381/2 миллионами десятин.

На одного крупного владельца, на одного (будем говорить для простоты) помещика приходится 594 десятины.

На один крестьянский двор приходится 111/3 десятин.

Вот что г. Святополк-Мирский и его единомышленники называют «исключительными случаями действительной земельной тесноты»! Как же не быть всеобщей крестьянской «тесноты», когда горстка богачей в 135 тысяч человек имеет по 600 десятин, а миллионы крестьянства по 11 десятин на хозяйство? Как же не быть крестьянскому «малоземелью» при таком громадном и чрезмерном помещичьем многоземелье?

Г-н Святополк-Мирский советовал нам «оставить мысль» об увеличении крестьянского землевладения. Нет, рабочий класс не оставит этой мысли. Крестьяне не оставят этой мысли. Миллионы и десятки миллионов не могут оставить этой мысли, не могут остановить борьбы за достижение своей цели.

Цифры, приведенные мной, ясно показывают, за что идет борьба. Помещики, имеющие по 600 десятин в среднем на хозяйство, борются за свои богатства, за доходы, которые составляют, вероятно, больше 500 миллионов рублей в год. А крупнейшие помещики – очень часто и крупнейшие сановники в то же время. Наше государство, как говорил уже справедливо мой товарищ Церетели, отстаивает интересы кучки помещиков, а не народные интересы. Неудивительно, что и масса помещиков и все правительство борется с ожесточением против крестьянских требований. Не видано еще в истории человечества таких примеров, чтобы господствующие и угнетающие классы добровольно отказывались от своих прав на господство, на угнетение, на тысячные доходы от закабаленных крестьян и рабочих.

Крестьяне же борются за освобождение от кабалы, отработков, крепостнической эксплуатации. Крестьяне борются за то, чтобы иметь возможность жить сколько-нибудь по-человечески. И рабочий класс всецело поддерживает крестьян против помещиков, поддерживает в интересах самих рабочих, на которых тоже лежит помещичий гнет, – поддерживает в интересах всего общественного развития, которое тормозится гнетом помещичьей власти.

Чтобы показать вам, господа, чего могут и должны добиться крестьяне своей борьбой, я приведу вам маленький расчет.

Министр земледелия, г. Васильчиков, сказал: «настало время для выяснения этого вопроса прибегнуть уже к красноречию не столько слов, сколько цифр, фактов и действительности». Я вполне, вполне согласен с г-ном министром. Да, да, именно так, господа: побольше цифр, побольше цифр о размерах помещичьей земельной собственности и о размерах крестьянской надельной собственности. Я вам привел уже цифры о том, сколько «излишней» помещичьей земли. Теперь приведу цифры о размерах крестьянской нужды в земле. В среднем, как я уже сказал, каждый крестьянский двор владеет 111/3 десятинами надельной земли. Но этот средний расчет прикрывает крестьянскую нужду в земле, потому что большинство крестьян имеет наделы ниже среднего, а ничтожное меньшинство выше среднего.

Из 121/4 миллионов крестьянских дворов 2 миллиона 860 тысяч (беру с округлением) дворов имеют наделы менее 5 десятин на двор. Три миллиона 320 тысяч имеют от 5 до 8 десятин. Четыре миллиона 810 тысяч имеют от 8 до 20 десятин. Один миллион 100 тысяч дворов имеет от 20 до 50 десятин и только четверть миллиона – свыше 50 десятин (эти последние имеют в среднем, вероятно, не более 75 десятин на двор).

Допустим, что 791/2 миллионов десятин помещичьих земель идут на расширение крестьянского землевладения. Допустим, что крестьяне – согласно словам сторонника Крестьянского союза, священника Тихвинского, – не желают обездолить помещиков и оставляют на каждого из них по 50 десятин. Это, наверное, слишком высокая сумма для таких «культурных» господ, как наши помещики, но мы все же возьмем пока, для примера, эту цифру. За вычетом 50 десятин на каждого из 135 тысяч помещиков освободилось бы для крестьян 72 (семьдесят два) миллиона десятин земли. Вычитать из этой суммы леса (как делают некоторые писатели, например, г. Прокопович, цифрами которого я не раз пользовался) нет оснований, ибо леса тоже дают доход, и оставлять этот доход в руках горсти помещиков невозможно.

Прибавьте к этим 72-м миллионам удобные казенные земли (до 7,3 миллионов десятин), затем все удельные (7,9 миллионов десятин), церковные и монастырские (2,7 миллионов десятин), – вы получите сумму до 90 миллионов десятин[24]. Эта сумма достаточна для того, чтобы расширить землевладение всех беднейших крестьянских дворов не менее как до 16 десятин на двор.

Понимаете ли вы, господа, что это значит?

Это был бы громадный шаг вперед, это избавило бы миллионы крестьян от голодания, это подняло бы жизненный уровень десятков миллионов рабочих и крестьян, облегчило бы им возможность жить сколько-нибудь по-человечески, как живут сколько-нибудь культурные граждане «культурного» государства, а не так, как живет вымирающее племя теперешнего русского крестьянства. Это не избавило бы, конечно, всех трудящихся от всякой нищеты и угнетения, – (для этого нужно преобразование капиталистического общества в социалистическое) – но в громадных размерах облегчило бы им борьбу за такое избавление. Свыше 6-ти миллионов крестьянских дворов, больше половины всего числа крестьян имеет, как я уже сказал, менее 8 десятин на двор. Их землевладение было бы более чем удвоено, почти утроено.

Это значит, что половина крестьянства, вечно бедствующая, голодающая, сбивающая цену на труд рабочих в городах, на фабриках и заводах, – половина крестьянства могла бы почувствовать себя людьми!

И г. Святополк-Мирский или единомышленники его могут серьезно советовать миллионам рабочих и крестьян оставить мысль о таком вполне возможном, осуществимом и близком выходе из невыносимого, из отчаянного положения?

Но этого мало, что большая половина дворов крестьянской бедноты могла бы почти утроить свое землевладение на счет наших слишком многоземельных господ помещиков. Кроме этих шести миллионов дворов бедноты есть еще почти пять (точная цифра 4,8) миллионов крестьянских дворов, имеющих от 8 до 20 десятин. Из этих пяти миллионов семей не менее трех миллионов тоже, несомненно, бедствует на своих убогих наделах. И эти три миллиона дворов могли бы довести свое землевладение до 16 десятин на двор, т. е. увеличить его в полтора, а некоторые даже в два раза.

В общей сумме выходит, что из всего числа 121/4 миллионов крестьянских дворов 9 миллионов дворов могли бы в громадных размерах улучшить свое положение (и положение рабочих, которым они бы перестали сбивать цены!) насчет земли слишком многоземельных и слишком привыкших к крепостническому хозяйству господ помещиков!

Вот что говорят цифры о сравнительных размерах крупной помещичьей и недостаточной крестьянской собственности. Я сильно боюсь, что эти цифры и факты не понравятся любителю цифр и фактов, господину министру земледелия, Васильчикову. Ведь он сказал нам в своей речи вслед за пожеланием прибегнуть к цифрам:

«…При этом нельзя не выразить опасение, что те надежды, которые многими связываются с осуществлением подобных (т. е. широких земельных) реформ, при сопоставлении с цифрами не будут иметь шансов на полное их осуществление…»

Напрасные опасения, г. министр земледелия! Именно при сопоставлении с цифрами надежды крестьян на избавление от отработков и крепостнической эксплуатации должны получить шансы на полное осуществление!! И как бы ни были неприятны эти цифры господину министру земледелия, Васильчикову, или г. Святополку-Мирскому и другим помещикам, но опровергнуть этих цифр нельзя!

Я перейду теперь к возражениям, которые можно сделать против крестьянских требований. И, как это ни странно слышать на первый взгляд, – при разборе возражений против крестьянских требований мне придется разбирать доводы главным образом представителя партии так называемой «народной свободы», г. Кутлера.

Необходимость этого вытекает вовсе не из того, что я желал бы поспорить с г. Кутлером. Ничего подобного. Я был бы очень рад, если бы спорить сторонникам крестьянской борьбы за землю приходилось только против «правых». Но г. Кутлер в течение всей своей речи возражал, по существу дела, против крестьянских требований, заявленных социал-демократами и трудовиками, возражал и прямо (например, оспаривая предложение, сделанное моим товарищем Церетели, от лица всей Российской социал-демократической рабочей партии) и косвенно, доказывая трудовикам необходимость ограничить, сузить их требования.

Депутат Святополк-Мирский и не думал, в сущности, никого убеждать. Особенно далека была от него мысль убеждать крестьян. Он не убеждал, а заявлял свою волю, вернее: заявлял волю массы помещиков. Никакого увеличения площади крестьянского землевладения, – вот к чему сводилась, говоря просто и прямо, «речь» депутата Святополка-Мирского.

Депутат Кутлер, наоборот, все время убеждал и убеждал главным образом крестьян, убеждал их отказаться от того, что он объявил в проекте трудовиков неосуществимым или чрезмерным, а в проекте нашей, социал-демократической, партии не только неосуществимым, но и «величайшей несправедливостью», как он выразился о предложении представителя социал-демократии.

Я разберу теперь возражения депутата Кутлера и главные основания тех взглядов на аграрный вопрос, тех проектов аграрной реформы, которые защищает партия так называемой «народной свободы».

Начнем с того, что депутат Кутлер, возражая моему товарищу по партии, назвал «величайшей несправедливостью». «Мне кажется, – сказал представитель партии кадетов, – что уничтожение частной земельной собственности явилось бы величайшей несправедливостью, покуда существуют остальные виды собственности, движимого и недвижимого имущества»!.. И потом дальше: «…Раз никто не предлагает уничтожить собственность вообще, то необходимо во всей силе признать существование собственности земельной».

Так рассуждал депутат Кутлер, «опровергавший» социал-демократа Церетели ссылкой на то, что «и другая собственность (кроме земельной) приобретена путем, быть может, еще менее похвальным». И чем больше я думаю над этим рассуждением депутата Кутлера, тем больше я нахожу его… как бы это помягче выразиться?., странным. «… Несправедливо уничтожать земельную собственность, если не уничтожать других видов собственности…».

Но позвольте, господа, припомните же свои собственные посылки, свои собственные слова и проекты! Ведь вы же сами исходите из того, что известные виды помещичьей собственности «несправедливы» и несправедливы настолько, что требуют особого закона о способах и путях их уничтожения.

Что же это такое выходит, в самом деле? «Величайшая несправедливость» – уничтожать один вид несправедливости, не уничтожая других ее видов?? Так выходит из слов господина Кутлера. Я в первый раз вижу перед собой либерала, и притом еще такого умеренного, трезвого, бюрократически вышколенного либерала, который бы провозглашал принцип: «все или ничего»! Ибо рассуждение г-на Кутлера построено целиком на принципе: «все или ничего». И, в качестве революционного социал-демократа, я должен решительно восстать против этого приема рассуждения…

Представьте себе, господа, что мне надо вывезти со двора две кучи сора. А телега у меня одна. И на одной телеге больше одной кучи вывезти нельзя. Как мне быть? Отказаться ли мне вовсе от очистки своего двора на том основании, что было бы величайшей несправедливостью вывозить одну кучу сора, раз нельзя сразу вывезти обе кучи?

Я позволяю себе думать, что тот, кто действительно хочет полной очистки двора, кто искренне стремится к чистоте, а не к грязи, к свету, а не ко тьме, будет рассуждать иначе. Если действительно нельзя сразу вывезти обе кучи, тогда вывезем сначала первую кучу, которую можно сразу достать и взвалить на телегу, – потом опростаем телегу и вернемся домой, чтобы приняться за вторую кучу. Только и всего, г. Кутлер! Только и всего!

Сначала русскому народу надо вывезти вон на своей телеге весь тот сор, который называется крепостнической, помещичьей, собственностью, а потом с опростанной телегой вернуться на более чистый двор и начать укладывать на воз вторую кучу, начать убирать сор капиталистической эксплуатации.

По рукам, г. Кутлер, если вы действительный противник всякого сора? Давайте, так и напишем, цитируя ваши собственные слова, в резолюции Государственной думы: «признавая, вместе с депутатом Кутлером, что капиталистическая собственность не более похвальна, чем крепостническая помещичья собственность, Государственная дума постановляет избавить Россию сначала от этой последней, с тем, чтобы затем взяться за первую».

Если г. Кутлер не поддержит этого моего предложения, тогда у меня останется неискорененным предположение, что партия «народной свободы», отсылая нас от крепостнической собственности к капиталистической собственности, просто отсылает нас, как говорится, от Понтия к Пилату{74} или – говоря проще – ищет уверток, спасается бегством от ясной постановки вопроса. О том, что партия «народной свободы» хочет бороться за социализм, мы никогда не слыхали (а ведь борьба против капиталистической собственности и есть борьба за социализм). Но о том, что эта партия хочет бороться за свободу, за права народа, мы очень много… очень, очень много слышали. И вот теперь, когда на очередь встал как раз вопрос не о немедленном осуществлении социализма, а о немедленном осуществлении свободы и свободы от крепостничества, – г. Кутлер вдруг отсылает нас к вопросам социализма! Г. Кутлер объявляет «величайшей несправедливостью» уничтожение опирающейся на отработки и кабалу помещичьей собственности – по той причине, исключительно по той причине, что он вспомнил о несправедливости капиталистической собственности… Как хотите, это немного странно.

До сих пор я думал, что г. Кутлер не социалист. Теперь я прихожу к убеждению, что он вовсе не демократ, вовсе не сторонник народной свободы, – настоящей, не взятой в кавычки, народной свободы. Ибо таких людей, которые в эпоху борьбы за свободу объявляют «величайшей несправедливостью» уничтожение того, что губит свободу, гнетет и давит свободу, – таких людей никто еще на свете не соглашался назвать и считать демократами…

Другое возражение г. Кутлера направлено было не против социал-демократа, а против трудовика. «Мне кажется, – говорил г. Кутлер, – что можно представить себе политические условия, при которых проект национализации земли (речь идет о проекте Трудовой группы, и г. Кутлер неточно характеризует его, но не в этом сейчас суть дела) мог бы получить силу закона, но я не могу представить себе в ближайшем будущем таких политических условий, при которых этот закон был бы действительно осуществлен».

Опять удивительно странное рассуждение, и странное вовсе не с точки зрения социализма (ничего подобного!), даже и не с точки зрения «права на землю» или иного «трудового» принципа, – нет, странное с точки зрения той самой «народной свободы», о которой мы слышим так много от партии г-на Кутлера.

Г. Кутлер все время убеждал трудовиков в том, что их проект «неосуществим», что они напрасно преследуют цель «пересоздать в корне существующие земельные отношения» и прочее и т. д. Теперь мы видим ясно, что «неосуществимость» усматривает г. Кутлер не в чем ином, как в политических условиях теперешнего времени и ближайшего будущего!!

Позвольте, господа, но ведь это прямо какой-то туман, какое-то непростительное смешение понятий. Ведь мы здесь потому и называем себя представителями народа, потому и считаемся членами законодательного учреждения, что обсуждаем и предлагаем изменение худых условий к лучшему. И вдруг, когда мы обсуждаем вопрос об изменении одного из самых худых условий, нам возражают: «неосуществимо… ни теперь… ни в ближайшем будущем… политические условия».

Одно из двух, г. Кутлер: либо Дума сама есть политическое условие, – и тогда непристойно демократу приноровляться, подделываться под то, какие еще ограничения могут исходить от других «политических условий». Либо Дума не есть «политическое условие», а простая канцелярия, считающаяся с тем, что угодно или неугодно вверху стоящим, – и тогда нечего нам корчить из себя народных представителей.

Если мы народные представители, тогда мы должны сказать то, что думает и чего хочет народ, а не то, что угодно верхам или каким-то там еще «политическим условиям». Если мы чиновники, тогда, пожалуй, я готов понять, что мы заранее будем объявлять «неосуществимым» то, о чем нам дало понять «начальство», что ему это неугодно.

«…Политические условия»!.. Что это значит? Это значит: военно-полевые суды, усиленная охрана, произвол и бесправие, Государственный совет и иные столь же милые уч-ре-жде-ния Российской империи. Г. Кутлер хочет приспособить свой аграрный проект к тому, что осуществимо при военно-полевых судах, усиленной охране и Государственном совете? Я бы не удивился, если бы за это г. Кутлер был награжден… не сочувствием народа, нет, а… орденом за услужливость!

Г. Кутлер может себе представить такие политические условия, при которых проект национализации земли мог бы получить силу закона… Еще бы! Человек, называющий себя демократом, не мог себе представить демократических политических условий… Но ведь задача демократа, числящегося народным представителем, состоит не только в том, чтобы «представлять себе» всякие хорошие или худые вещи, но и в том, чтобы представлять народу истинно народные проекты, заявления, изложения.

Пусть не вздумает г. Кутлер сослаться на то, что я предлагаю отступать от закона или нарушать его в Думе… Ничего подобного! Такого закона нет, который бы запрещал говорить в Думе о демократии и представлять действительно демократические аграрные законопроекты. Мой коллега, Церетели, не нарушил никакого закона, когда внес декларацию социал-демократической фракции, говорящую и об «отчуждении земли без выкупа» и о демократическом государстве.

А ведь рассуждение г-на Кутлера сводится всецело к тому, что так как у нас государство не демократическое, то не надо нам и аграрных законопроектов вносить демократических! Как ни вертите вы рассуждения г-на Кутлера, ни единого грана иной мысли, иного содержания вы в них не найдете. Так как у нас государство служит интересам помещиков, то нельзя нам (представителям на-ро-да!) и в аграрных проектах писать того, что помещикам неугодно… Нет, нет, г. Кутлер, это не демократизм, это не народная свобода, это нечто весьма и весьма далекое от свободы, недалекое от сервилизма.

Посмотрим теперь на то, что сказал собственно г. Кутлер об аграрном проекте своей партии.

Г. Кутлер, прежде всего, говоря о земле, возражал трудовикам насчет «потребительной нормы» и насчет того, хватит ли земли. Г. Кутлер взял «норму 1861 года», которая, дескать, еще ниже нормы потребительной, и сообщил, что «по его приблизительному расчету» (Дума об этом расчете ни слова не слыхала и ровнехонько ничего не знает!) даже до этой нормы недостает 30 миллионов десятин.

Я напомню вам, господа, что депутат Кутлер говорил после представителя Трудовой группы Караваева, и возражал именно ему. А депутат Караваев прямо и определенно сказал в Думе и особым письмом в газету «Товарищ» (21 марта) подтвердил публике, что для увеличения крестьянского землевладения до потребительной нормы необходимо до 70 миллионов десятин. Он сказал также, что сумма казенных, удельных, церковных и частновладельческих земель и соответствует этой цифре.

Депутат Караваев источника своих расчетов не указал, Думу с способом получения этой цифры не познакомил. Мой расчет, основанный на точно указанном мною и притом официальном и самом новом издании Центрального статистического комитета, дал цифру более 70 миллионов десятин. Из одних частновладельческих земель свободны для крестьян 72 миллиона десятин, да удельные, казенные, церковные и проч, земли дают более 10 и до 20 миллионов десятин.

Во всяком случае факт остается фактом: возражая депутату Караваеву, депутат Кутлер старался доказать недостаточность земли для помощи крестьянам, но не мог доказать этого, давая голословные цифры и, как я показал, неверные цифры.

Я вообще должен предостеречь вас, господа, от злоупотребления этими понятиями: «трудовая норма», «потребительная норма». Наша, социал-демократическая рабочая партия поступает гораздо правильнее, избегая всех этих «норм». «Нормы» эти вносят нечто чиновническое, канцелярское в живой и боевой политический вопрос. «Нормы» эти сбивают людей с толку и затемняют истинную сущность дела. Переносить спор на эти «нормы», даже вообще толковать о них теперь значит, поистине, делить шкуру медведя, прежде чем он убит, – и притом делить эту шкуру словесно в собрании таких людей, которые, наверное, не будут делить шкуру на деле, когда мы убьем медведя.

Не беспокойтесь, господа! Крестьяне сами поделят землю, когда попадет им в руки земля. Крестьяне легко сумеют поделить землю, – только бы им добыть земли. И не спросят крестьяне никого о том, как им делить землю. Не позволят крестьяне никому вмешиваться в то, как им разделить землю.

Пустые это речи о том, как делить землю. Мы здесь не межевая канцелярия, не землеустроительная комиссия, а политический орган. Мы должны помочь народу решить экономическую и политическую задачу, помочь в борьбе крестьянству с помещиками, как классом, живущим крепостнической эксплуатацией. Эту живую, насущную задачу затемняют разговоры о «нормах».

Почему затемняют? Потому, что вместо настоящего вопроса о том, надо ли взять 72 миллиона десятин у помещиков для крестьянства или нет, обсуждается сторонний и вовсе не важный, в конце концов, вопрос о «нормах». Этим облегчается обход вопроса, уклонение от ответа по существу. Споры о трудовой и потребительной и какой там еще норме запутывают настоящее ядро вопроса: надо взять 72 миллиона десятин помещичьей земли для крестьян или нет?

Пытаются доказать, достаточно или недостаточно земли для той или иной нормы.

К чему эти доказательства, господа? К чему эти пустые речи, эта мутная вода, в которой кое-кому легко ловить рыбу? Разве не ясно само собой, что на нет и суда нет, что крестьяне хотят земли не выдуманной, а очень хорошо им известной соседней помещичьей земли? И надо говорить не о «нормах», а о помещичьей земле, не о том, достаточны ли всякие там нормы, а о том, сколько помещичьей земли. Все остальное – простые увертки, отговорки, даже попытки засорить глаза крестьянам.

Например, депутат Кутлер так ведь и обошел настоящую суть вопроса. Трудовик Караваев как-никак сказал прямо: 70 миллионов десятин. Что ответил на это депутат Кутлер? На это он не ответил. Он запутал вопрос «нормами», т. е. прямо уклонился от ответа на то, согласен ли он, согласна ли его партия все помещичьи земли отдать крестьянам или нет.

Депутат Кутлер воспользовался ошибкой депутата Караваева, недостаточно ясно и резко поставившего вопрос, и обошел суть дела. А в этом-то весь гвоздь вопроса, господа. Кто несогласен действительно всех помещичьих земель отдать крестьянам (напоминаю, что я условился по 50 десятин оставить на каждого помещика, чтобы никого не обездоливать!) – тот не стоит за крестьян, тот не хочет действительной помощи крестьянам. Ибо если вы позволили затемнить или отодвинуть вопрос о всей помещичьей земле, так тогда все дело ставится под вопрос. Тогда спрашивается: кто же будет определять, какую долю помещичьей земли отдать крестьянам?

Кто будет определять? И 9 миллионов десятин из 79 – тоже «доля» и 70 миллионов десятин – «доля». Кто будет определять, если не определим мы, если не скажет ясно и решительно Государственная дума?

Депутат Кутлер недаром умолчал об этом вопросе. Депутат Кутлер щеголял словом: «принудительное отчуждение».

Господа, не давайте себя увлечь словами! Не обольщайтесь красивой фразой! Смотрите на суть дела!

Когда мне говорят: «принудительное отчуждение», я спрашиваю себя: кто кого принудит? Если миллионы крестьян принудят подчиниться интересам народа кучку помещиков, тогда это очень хорошо. Если кучка помещиков принудит миллионы крестьян подчинить свою жизнь корысти этой кучки, тогда это очень плохо.

И вот этот-то маленький вопрос сумел совсем обойти депутат Кутлер! Своим рассуждением о «неосуществимости» и о «политических условиях» он, по существу дела, даже звал народ примириться с тем, что он подчинен кучке помещиков.

Депутат Кутлер говорил непосредственно вслед за моим товарищем Церетели. А Церетели в декларации нашей социал-демократической фракции сделал два вполне определенных заявления, которые ясно решают именно этот, коренной и главный, вопрос. Первое заявление: передача земель демократическому государству. Демократический это значит такой, который выражает интересы народной массы, а не интересы кучки привилегированных. Мы должны прямо и ясно сказать народу, что без демократического государства, без политической свободы, без полновластного народного представительства никакое земельное преобразование в пользу крестьян невозможно.

Второе заявление: необходимость предварительного обсуждения земельного вопроса в столь же демократических местных комитетах.

Чем ответил на это депутат Кутлер? Молчанием. Плохой это ответ, г. Кутлер. Вы умолчали как раз по вопросу о том, крестьяне ли принудят помещиков уступить интересам народа, или помещики принудят крестьян надеть себе на шею новую петлю нового разорительного выкупа.

Молчать о таком вопросе непозволительно.

О местных комитетах, господа, говорили в Думе, кроме социал-демократа, и народные социалисты (депутат Баскин) и социалисты-революционеры (депутат Колокольников). О местных комитетах говорилось уже давно в печати, говорила о них и первая Дума. Мы не должны забывать этого, господа. Мы обязаны хорошо уяснить и себе и народу, почему так много говорили об этом вопросе и каково его настоящее значение.

Первая Государственная дума обсуждала вопрос о местных земельных комитетах в пятнадцатом заседании, 26-го мая 1906 года. Подняли вопрос члены Трудовой группы, подавшие письменное заявление за подписью 35-ти членов Думы (в том числе два социал-демократа, И. Савельев и И. Шувалов). Заявление было первый раз прочитано в Думе на 14-ом заседании ее 24 мая 1906 г. (см. страницу 589-ую «Стенографического отчета» о заседаниях первой Государственной думы); затем это заявление напечатано и обсуждалось через день. Привожу полностью главные места этого заявления:

«…Необходимо немедленно создать на местах комитеты, избранные на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, для необходимой подготовительной работы, как-то: выработки, применительно к местным условиям, потребительной и трудовой норм землепользования, определения количества удобной земли, доли в ней земли арендуемой и обрабатываемой своим и чужим инвентарем… и т. п. Ввиду необходимости возможно более полного приспособления земельного закона ко всему разнообразию местных условий, целесообразно, чтобы эти комитеты приняли живейшее участие в общем обсуждении самых основ земельной реформы, изложенных в различных, внесенных в Думу, проектах…». Трудовики предлагали поэтому неотложно избрать комиссию и немедленно выработать соответствующий законопроект.

Как встретили это предложение различные партии? Трудовики и социал-демократы в своих органах печати единодушно поддержали его. Партия так называемой «народной свободы», в своем главном органе «Речь», категорически высказалась 25-го мая 1906 г. (т. е. на другой день после первого чтения проекта трудовиков в Думе) против проекта трудовиков. «Речь» прямо выдвинула опасение, что такие земельные комитеты могут «передвинуть решение аграрного вопроса влево»[25].

«Речь» писала:

«Мы постараемся, насколько от нас будет зависеть, сохранить за местными комитетами по земельным делам их служебный и специально-деловой характер. Мы полагаем, по той же причине, что составить эти комитеты путем всеобщего голосования – значило бы готовить их не для мирного разрешения на местах земельного вопроса, а для чего-то совершенно другого. Руководство общим направлением реформы должно быть оставлено в руках государства: поэтому представители государственной власти должны иметь в местных комиссиях свое место, если не с целью решать, то по крайней мере с целью контролировать решение местной инстанции. Затем – опять-таки в пределах общих оснований реформы – в местных комиссиях должны быть представлены, по возможности равномерно, те сталкивающиеся интересы сторон, которые могут быть примирены без нарушения государственного значения предпринимаемой реформы и без обращения ее в акт одностороннего насилия, могущего закончиться полной неудачей всего дела».

Это вполне ясно и определенно.

Партия «народной свободы» оценивает предлагаемую меру по существу и высказывается против нее. Партия хочет не таких комитетов на местах, которые были бы выбраны всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием, а таких, в которых равномерно должны быть представлены и кучки помещиков и тысячи, десятки тысяч крестьян. Для «контроля» же должны участвовать представители государственной власти.

Пусть вдумаются в это хорошенько депутаты от крестьян. Пусть поймут они, в чем тут суть, пусть разъяснят это всему крестьянству.

Представьте только себе, господа, о чем идет дело. В местных комитетах поровну представлены и помещики и крестьяне, а представитель правительства – для контроля, для «примирения». Это значит: треть голосов помещикам, треть – крестьянам и треть представителям государства. А крупнейшие сановники государства, все заправилы государственных дел сами – богатейшие помещики! Выходит, что помещики будут «контролировать» и крестьян и помещиков! Помещики будут «примирять» крестьян с помещиками!

Да, да, это будет, несомненно, «принудительное отчуждение», именно принудительное отчуждение помещиками крестьянских денег и крестьянского труда, – так же точно, как в 1861 г. помещичьи губернские комитеты отрезали у крестьян пятую часть земли и возложили на них двойную цену за землю!

Такая аграрная реформа означает не что иное, как сбыт помещиками ненужных им и худших земель крестьянам втридорога, чтобы еще больше закабалить крестьян. Та – кое «принудительное отчуждение» гораздо хуже, чем добровольное соглашение крестьян с помещиками, потому что при добровольном соглашении половина голосов оказывается у крестьян, половина у помещиков. При кадетском же принудительном отчуждении у крестьян оказывается треть голосов, а у помещиков две трети: одна треть за то, что они помещики, другая треть за то, что они же и чиновники!!

Про крестьянское «освобождение» и проклятой памяти «выкуп» 1861 года великий русский писатель, один из первых социалистов в России, замученный палачами правительства, Николай Гаврилович Чернышевский, писал: лучше была бы добровольная сделка крестьян с помещиками, чем такое «освобождение с выкупом» через помещичьи губернские комитеты[26]. При добровольной сделке о покупке земли, с крестьян не могли бы содрать столько, сколько содрали с них посредством правительственного «примирения» крестьян с помещиками.

И великий русский социалист оказался прав. Теперь, 46 лет спустя после пресловутого «освобождения с выкупом» мы знаем итоги выкупной операции. Продажная цена земли, доставшейся крестьянам, была 648 миллионов рублей, а заплатить крестьян заставили 867 миллионов рублей, на 219 миллионов рублей больше того, что земля стоила. И полстолетия крестьяне мучились, изнывали, голодали, вымирали на таких наделах, под гнетом таких платежей, под гнетом правительственного «примирения» крестьян с помещиками, – пока все крестьянство не дошло до теперешнего невыносимого состояния.

Российские либералы хотят еще раз повторить подобное же «примирение» крестьян с помещиками. Берегитесь, крестьяне! Рабочая социал-демократическая партия предупреждает вас: десятки лет новых мучений, голодания, кабалы, унижений и надругательства – вот что принесете вы народу, если согласитесь на подобное «примирение».

Вопрос о местных комитетах и о выкупе – это настоящий гвоздь аграрного вопроса. И надо все внимание направить на то, чтобы здесь не могло быть неясностей, недоговоренностей, обиняков и отговорок.

А когда, 26-го мая 1906 года, обсуждался этот вопрос в первой Государственной думе, говорившие против трудовиков кадеты Кокошкин и Котляревский целиком отделывались обиняками, да отговорками. Они напирали на то, что Дума не может сразу декретировать таких комитетов, – хотя никто и не предлагал никаких подобных декретов! Они говорили о том, что вопрос этот связан с реформой избирательного права и местного самоуправления – т. е. просто оттягивали насущное и простое дело образования местных комиссий, помогающих Думе решить аграрный вопрос. Они говорили об «извращении хода законодательной работы», об опасности создавать «на местах 80 или 90 Дум», о том, что в «создании таких органов, как местные комитеты, и по существу дела нет никакой надобности» и т. д. и т. п.

Все это – одни отговорки, господа, одно сплошное уклонение от вопроса, который ясно и определенно должна решить Дума: демократическое ли государство должно решать аграрный вопрос или теперешнее? крестьяне ли, т. е. масса населения, должны преобладать в местных земельных комитетах или помещики? кучка ли помещиков должна подчиниться миллионам народа или миллионы трудящихся должны подчиниться кучко помещиков?

И пусть не толкуют мне о немощности, бессилии и бесправии Думы. Я очень и очень хорошо знаю это. Я охотно соглашусь повторить и подчеркнуть это в какой угодно думской резолюции, заявлении или декларации. Но в данном вопросе речь идет не о правах Думы – ибо никто из нас ни малейшего предложения и не думал делать в нарушение закона о правах Думы. Речь идет о том, чтобы Дума ясно, определенно и – главное – правильно выразила действительные интересы народа, сказала правду о решении аграрного вопроса, открыла глаза крестьянской массе на те подводные камни, которые лежат на пути решения вопроса о земле.

Конечно, воля Думы не есть еще закон, я это прекрасно знаю! Но пусть об ограничении воли Думы, о затыкании рта Думы заботится кто угодно, – только не сама Дума! Конечно, думское решение встретит еще всякое и всяческое противодействие, – но это никогда не оправдает тех, кто стал бы заранее нагибаться и извиваться, кланяться и унижаться, подделываясь под чужую волю, приспособляя решение народных представителей к чьей угодно иной воле.

Конечно, не Дума в последнем счете решит аграрный вопрос, не в Думе разыграется решительный акт борьбы крестьянства за землю. Но помочь народу разъяснением вопроса, ясной постановкой его, полным изложением правды, полным устранением всяких экивоков и обиняков мы можем и мы обязаны, если мы хотим действительно быть народными представителями, а не либеральными чиновниками, если мы хотим действительно служить интересам народа и интересам свободы.

А чтобы действительно помочь народу, надо в постановлении Думы с полнейшей ясностью осветить три основные вопроса о земле, которые я выяснял в своей речи и которые обходил и запутывал депутат Кутлер.

Первый вопрос – о семидесяти девяти миллионах десятин помещичьей земли и о необходимости отдать из них не менее 70 миллионов десятин крестьянам.

Второй вопрос – о выкупе. Крестьянам только тогда принесет сколько-нибудь серьезную пользу аграрное преобразование, если они получат землю без выкупа. Выкуп был бы новой петлей на шее крестьянина, был бы непосильно тяжелой данью на все будущее развитие России.

Третий вопрос – о демократическом строе государства, необходимом для осуществления аграрной реформы, и особенно о местных земельных комитетах, выбранных всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием. Без этого земельная реформа будет принуждением крестьянской массы идти в кабалу помещикам, а не принуждением кучки помещиков удовлетворить назревшие требования всего народа.

Я сказал в начале своей речи, что г. министр земледелия Васильчиков примирял «правых» с «кадетами». Теперь, когда я выяснил значение вопроса о 70 миллионах десятин помещичьей земли, о выкупе и, главное, о составе местных земельных комитетов, – мне достаточно процитировать одно место из речи г. министра:

«…Стоя на этой почве – сказал г. министр, имея в виду «неприкосновенность граней» помещичьей собственности и «передвигание» их лишь в «интересах государства» – стоя на этой почве и допуская в известных случаях принудительное передвижение границ, мы считаем, что мы не колеблем… основных начал собственности…».

Подумали ли вы хорошенько, господа, над этими знаменательными словами г-на министра? Над ними стоит подумать… Над ними надо подумать… Г. Кутлер вполне убедил г-на министра, что в слове: «принудительное» нет ничего неудобного для помещиков… Почему?? Да потому, что принуждать будут сами же господа помещики!!

Я надеюсь, господа, что мне удалось выяснить вам наше, социал-демократическое, отношение и к «правым» партиям и к либеральному центру (кадетам) по аграрному вопросу. Я должен остановиться теперь на одном важном различии социал-демократической точки зрения от взглядов трудовиков в широком смысле слова, т. е. всех партий, стоящих на точке зрения «трудового начала», и народных социалистов и «трудовиков» в узком смысле и социалистов-революционеров.

Из всего, что я сказал раньше, видно уже, что социал-демократическая рабочая партия всецело поддерживает крестьянскую массу в ее борьбе с помещиками за землю, за избавление от крепостнической эксплуатации. У крестьян нет и быть не может более надежных союзников в этой борьбе, чем пролетариат, принесший более всего жертв делу завоевания для России свободы и света. У крестьян нет и быть не может иного средства добиться осуществления своих справедливых требований, как присоединение к сознательному, борющемуся под красным знаменем международной социал-демократии, пролетариату. Либеральные партии везде, во всех странах Европы, изменяли крестьянам и предавали их интересы на жертву помещикам; и у нас в России, как я показал разбором либеральной, кадетской, программы, происходит то же самое.

Различия взглядов трудовиков и социал-демократов на аграрный вопрос я уже неоднократно касался в предыдущих частях своей речи. Теперь надо разобрать один из основных взглядов Трудовой группы.

Для такого разбора я позволю себе остановиться на речи священника Тихвинского. Господа! Социал-демократы не разделяют воззрений христианской религии. Мы думаем, что действительное общественное, культурное и политическое значение и содержание христианства вернее выражается взглядами и стремлениями таких духовных лиц, как епископ Евлогий, чем таких, как священник Тихвинский. Вот почему и в силу нашего научного, материалистического мировоззрения, чуждого всяких предрассудков, и в силу наших общих задач борьбы за свободу и счастье всех трудящихся мы, социал-демократы, относимся отрицательно к христианскому учению. Но, заявляя это, я считаю своим долгом сейчас же, прямо и открыто сказать, что социал-демократия борется за полную свободу совести и относится с полным уважением ко всякому искреннему убеждению в делах веры, раз это убеждение не проводится в жизнь путем насилия или обмана. Я тем более считаю себя обязанным подчеркнуть это, что намерен говорить о своих разногласиях с священником Тихвинским, – депутатом от крестьян, достойным всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает.

Депутат Тихвинский поддерживает земельный проект Трудовой группы, построенный на началах уравнительности землепользования. Защищая этот проект, депутат Тихвинский говорил:

«Вот как смотрит крестьянство, вот как смотрит трудовой народ на землю: земля божья, и трудящийся крестьянин имеет право на нее так же, как каждый из нас имеет право на воду и воздух. Было бы странно, если бы кто стал продавать или покупать, или торговать водою и воздухом, – так же странно звучит для нас, если кто торгует, продает или покупает землю. Крестьянский союз и Трудовая группа желают провести принцип: вся земля – трудящемуся народу. А о выкупе земли – каким путем он осуществится, путем выкупа, путем простого отчуждения без выкупа, – трудовое крестьянство не интересует этот вопрос…»

Так говорил от имени Крестьянского союза и Трудовой группы депутат Тихвинский.

Ошибка, глубокая ошибка трудовиков в том и состоит, что их не интересует вопрос о выкупе и о способах осуществления земельной реформы, – тогда как от этого вопроса действительно зависит, добьются ли крестьяне освобождения от помещичьего гнета. Интересуются же они вопросом о купле-продаже земли и о равном праве всех на землю, – тогда как этот вопрос не имеет никакого серьезного значения в борьбе за действительное освобождение крестьянства от помещичьего гнета.

Депутат Тихвинский отстаивает тот взгляд, что землю нельзя покупать и продавать, что все трудящиеся имеют равное право на землю.

Я вполне понимаю, что такой взгляд вытекает из самых благородных побуждений, из горячего протеста против монополий, против привилегий богатых тунеядцев, против эксплуатации человека человеком, – вытекает из стремления добиться освобождения всех трудящихся от всякого угнетения и всякой эксплуатации.

За этот идеал, идеал социализма, борется социал-демократическая рабочая партия. Но этого идеала нельзя достигнуть на том пути уравнения землепользования мелких хозяев, о котором мечтает депутат Тихвинский и его единомышленники.

Депутат Тихвинский готов честно, искренне и решительно бороться – и, я надеюсь, бороться до конца – против власти помещиков. Но он забыл о другой, еще более тяжелой, более гнетущей власти над современным трудящимся людом, о власти капитала, о власти денег.

Депутат Тихвинский говорит, что странной кажется крестьянину продажа земли, воды или воздуха. Я понимаю, что у людей, живущих всю жизнь или почти всю жизнь в деревне, должно было сложиться такое воззрение. Но бросьте взгляд на все современное капиталистическое общество, на крупные города, на железные дороги, на шахты и рудники, фабрики и заводы. Вы увидите, как захвачены богатыми и воздух и вода и земля. Вы увидите, как десятки и сотни тысяч рабочих осуждены на лишение свежего воздуха, на работу под землей, на жизнь в подвалах, на употребление испорченной соседством фабрик воды. Вы увидите, как бешено растут цены на землю в городах и как эксплуатируется рабочий не только фабрикантами и заводчиками, но также и домовладельцами, которые, как известно, наживаются гораздо больше на квартирах, каморках, углах и трущобах, населенных рабочими, чем на богатых квартирах. Да что говорить о купле-продаже воды, воздуха и земли, когда все нынешнее общество только и держится, что куплей-продажей рабочей силы, т. е. наемным рабством миллионов людей!

Подумайте, может ли быть речь о равенстве землевладения, о запрещении купли-продажи земли при существовании этой власти денег и власти капитала? Может ли избавиться русский народ от гнета и эксплуатации, если за каждым гражданином будет признано равное право на одинаковый участок земли, а в то же время кучка людей будет владеть десятками тысяч или миллионами рублей, масса же останется нищей? Нет, господа, пока держится власть капитала, – невозможно будет никакое равенство между землевладельцами, невозможны, смешны и нелепы какие угодно запрещения продавать и покупать землю. Все, не только земля, но и человеческий труд, и человеческая личность, и совесть, и любовь, и наука, – все неизбежно становится продажным, пока держится власть капитала.

Говоря это, я вовсе не хочу ослабить крестьянской борьбы за землю, ослабить ее значение, ее важность, ее неотложность. Ничего подобного. Я сказал уже и повторяю, что эта борьба справедлива и необходима, что крестьяне и в своих интересах, и в интересах пролетариата, и в интересах всего общественного развития должны сбросить с себя крепостнический помещичий гнет.

Не ослабить, а усилить хотят сознательные рабочие крестьянскую борьбу за землю. Не остановить эту борьбу стремятся социалисты, а вести ее еще дальше и для этого избавиться от всякой наивной веры в возможность уравнять мелких хозяев или запретить куплю-продажу земли при существовании обмена, денег и власти капитала.

Против помещиков всецело поддерживают крестьян рабочие – социал-демократы. Но не мелким хотя бы уравнительным хозяйством можно спасти человечество от нищеты масс, эксплуатации и угнетения человека человеком. Для этого нужна борьба за уничтожение всего капиталистического общества и замена его крупным социалистическим производством. Эту борьбу ведут теперь миллионы сознательных рабочих социал-демократов во всех странах мира. И только присоединяясь к этой борьбе – может крестьянство, сбросив первого своего врага, крепостника-помещика, вести успешную борьбу со вторым, более страшным врагом, с властью капитала!

Написано между 21 и 26 марта (3 и 8 апреля) 1907 г.

Впервые напечатано в 1925 г. в Ленинском сборнике IV

Печатается по рукописи

Первая страница газеты «Наше Эхо» № 2, 27 марта 1907 г. с передовой статьей В. И. Ленина «Дума и утверждение бюджета» (Уменьшено)