сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли»*.
Итак, к концу своей литературной деятельности Чернышевский, при всем своем отрицательном отношении
NB
* Полагают, что в лице Рахметова Чернышевский вывел некоего Бахметьева, который у
Герцена («Общий фонд». Сборник посмертных статей Женева, 1874, стр. 181 и сл.) изображен
совершенно иначе. Герцен встретился с ним в Лондоне в 1858 г.: приблизительно в это время у
Чернышевского Рахметов уезжает за границу. У нашего автора Рахметов за границей является
к Фейербаху, чтобы предложить ему деньги на издание его сочинений (кстати, это лишний раз
показывает, как высоко Чернышевский ставил Фейербаха, «величайшего из европейских мыслителей XIX века, отца новой философии». «Что делать?», l. c., 194); Бахметьев же приехал в
Лондон к Герцену, чтобы предложить ему часть своего капитала на дела русской пропаганды.
Вот как Герцен описывает Бахметьева:
«Молодой человек с видом кадета, застенчивый, очень невеселый и с особой наружностью, довольно топорно отделанной, седьмых-восьмых сыновей степных помещиков. Очень неразговорчивый, он почти все молчал; видно было, что у него что-то на душе, но он не дошел до возможности высказать что.
Я ушел, пригласивши его дня через два-три обедать. Прежде этого я его встретил на улице.
- Можно с вами идти? - спросил он.
- Конечно, не мне с вами опасно, а вам со мной. Но Лондон велик.
- Я не боюсь, - и тут вдруг, закусивши удила, он быстро проговорил; - Я никогда не возвращусь в Россию, нет, нет, я решительно не возвращусь в Россию...
- Помилуйте, вы так молоды.
- Я Россию люблю, очень люблю; но там люди... Там мне не житье. Я хочу завести колонию на совершенно социальных основаниях; это все я обдумал и теперь еду прямо туда
- То есть куда?
- На Маркизские острова».
Из имевшихся у него 50 000 франков Бахметьев 30 тысяч взял с собой на Маркизские острова, завязавши их в платке «так, как завязывают фунт крыжовнику или орехов», а 20 тысяч
оставил Герцену на дела пропаганды: это и был «общий фонд», впоследствии вызвавший
столько раздоров среди русской эмиграции. Дальнейшая судьба Бахметьева совершенно неизвестна; он исчез бесследно. В изображении Герцена он выходит каким-то развинченным, чуть
не полоумным чудаком, очень мало напоминающим грозную и суровую фигуру Рахметова. Но
и то сказать: Герцен органически неспособен был понять русских революционеров того времени; на этой почве и произошли все те недоразумения, которые отравили последние дни его
жизни. Уж если Герцен мог так ложно понять писателей Чернышевского и Добролюбова, что ж
удивительного, если он совершенно не понял угловатого и сурового представителя революционной молодежи? Но с другой стороны, очень возможно одно из двух иных предположений:
или Бахметьев вовсе не послужил прототипом для Рахметова, или же Чернышевский сильно
его идеализировал, создавши образ, ничего общего не имеющий с оригиналом, или сочетавши
в нем черты из характера Добролюбова (суровое чувство гражданского долга), Бакунина (объезд славянских земель, ср. также Кельсиева), Сераковского (сближение со всеми классами) и т. д.
к русскому обществу и недоверии к активности народных масс, начал допускать возможность широкого революционного движения, вызванного разочарованием крестьянства в реформе 1861 года. С другой стороны, он мог констатировать наличность новых людей, революционеров из интеллигенции, готовых стать во главе народа в его борьбе с царством эксплуатации и угнетения...
По какому же пути должно было пойти в России революционное движение с точки зрения Чернышевского?
Выше (в главе VI) мы видели, что по общим своим политическим взглядам Чернышевский стоял
близко к бланкизму - к бланкизму не в том смысле, какой это слово получило впоследствии и доны-
не употребляется в разговорном языке*, а скорее в том смысле, в каком понимал его Маркс, когда
признавал бланкистов истинными представителями революционного пролетариата... Бланкисты держались той точки зрения, что меньшинство сильно лишь постольку, поскольку оно верно выражает если не стремления, то, по крайней мере, интересы трудящегося большинства.
На этой же точке зрения, единственно возможной для эпох, характеризующихся пассивностью народной массы, по-видимому, стоял и Чернышевский. Он определенно подчеркивал, что без участия народных масс нельзя достигнуть серьезных практических результатов; он говорил, что только сочувствие широких масс способно обеспечить успех той или иной политической программы и что без возбуждения энтузиазма в массах революционные
NB
NB
NB
* Образчиком такого поверхностного понимания бланкизма являются рассуждения
г. Николаева о политических взглядах Чернышевского. Рассказавши о своем разговоре с
Чернышевским на каторге, во время которого Николай Гаврилович высказал ту мысль, что
было бы гораздо лучше, если бы во время крестьянской реформы победила откровенно-крепостническая партия дворянства и крестьяне были бы освобождены без земли, ибо тогда
немедленно произошла бы катастрофа, г. Николаев заключает: «Тут, как видите, чистый
бланкизм: чем хуже, тем лучше (!). Это совсем не напоминает позднейших теорий наших
доморощенных марксистов (которым, к слову сказать, господа Николаевы в свое время
именно и приписывали принцип «чем хуже, тем лучше» и которых эти господа именно и
обвиняли в сочувствии обезземелению крестьянства. - Ю. С.). Не эволюция, не постепенное освобождение крестьян от средств производства, не вываривание мужика в фабричном
котле, не постепенное его превращение в батрака, а полное и сразу произведенное обезземеление. Не эволюция, к которой, повторяю, Н. Г. относился с негодованием (?), а катастрофа. Не марксизм, а бланкизм» («Личные воспоминания», 21-22). - Нечего сказать, хорошее представление о взглядах Чернышевского можно получить из такой тирады!
