Близилась отмена крепостного права, и крестьянский вопрос был поставлен на очередь дня. Интересы высших классов защищались правительством, дворянскими организациями и большинством литературы; только интересы крестьянских масс не находили искренних и бескорыстных защитников.
И вот Чернышевский, очертя голову, ринулся в бой как с открытыми и лицемерными защитниками интересов крепостников, так и с представителями нарождающихся буржуазных тенденций...
С этой целью Чернышевский написал ряд блестящих статей, из которых укажем статьи «Экономическая деятельность и законодательство», «Капитал и труд»,
«Июльская монархия», «Кавеньяк» и пр. В этих же статьях и в целом ряде других
Чернышевский старался разоблачить буржуазный либерализм и показать, что он неспособен даже довести до конца свою собственную борьбу с абсолютизмом и пережитками феодального строя и что он по существу является представителем интересов крупных собственников, будучи принципиально враждебен интересам трудящихся демократических масс...
Чтобы подвести фундамент под мировоззрение складывающейся юной русской демократии, Чернышевский воспользовался появлением брошюры Лаврова
«Очерки вопросов практической философии» и написал свою блестящую статью
«Антропологический принцип в философии», в которой излагал основные положения фейербаховского материализма и подвергал безжалостной критике идеалистическое мировоззрение...
Можно сказать без преувеличения, что не было ни одного крупного политического вопроса, интересовавшего русское общество, на который Чернышевский не спешил бы откликнуться своим разумным и авторитетным словом... Прометей русской революции, как удачно называет его Русанов*, не жалел себя, отстаивая счастье родного народа и расчищая дорогу для грядущих борцов...
[37-38] Реакционеры, враждебные эмансипации женщины, как и раскрепощению личности вообще, инсинуировали, будто Чернышевский в «Что делать?»
NB
?
NB
NB
NB
не совсем!
* Н. Русанов - Социалисты Запада и России, СПб., 1908, стр. 286.
проповедует так наз. «свободную любовь»*. Разумеется, это клевета или органическая неспособность понять психологию новых свободных людей...
Мы знаем, что Чернышевский некогда мечтал об ученой карьере. Но скоро он убедился, что будет гораздо полезнее русскому народу на другом поприще. Этот демократ по убеждению и боец по темпераменту не мог удалиться на холодные вершины академической науки в то время, когда кругом закипала жизнь и чувствовалась необходимость осветить широким слоям русского общества смысл совершавшихся вокруг них и подготовлявшихся событий...
[42] От начала деятельности Лессинга до смерти Шиллера, в течение 50 лет, развитие одной из величайших европейских наций, будущность стран от Балтийского до Средиземного моря, от Рейна до Одера, определялась литературным движением.
Почти все другие социальные факторы не благоприятствовали развитию немецкого народа. Одна литература вела его вперед, борясь с бесчисленными препятствиями.
Здесь в Чернышевском заговорил просветитель, здесь уверенность в могуществе разума и силе знания взяла в нем перевес над его материалистическими взглядами в социологии. Типичный просветитель Лессинг был особенно дорог Чернышевскому еще и потому, что он напоминал ему во многих отношениях Белинского, а эпоха Лессинга напоминала ему 40-ые и 50-ые годы русской истории. В том и другом случае это был «период бури и натиска», и вполне извинительно увлечение просветителя другими просветителями **...
NB
?
NB
?
* См., например, гнусную брошюру проф. одесского университета П. П. Цитовича, вышедшую в 1879 г. под заглавием «Что делали в романе «Что делать?»». - Серия клеветнических брошюр этого пасквилянта, направленных против «нигилизма», обратила на него внимание правительства, которое в 1880 г. дало ему субсидию на издание антиреволюционной газеты «Берег». Этот прототип «России» и «Русского знамени» никакого успеха не имел, а издание скоро закончилось плачевным фиаско и, кажется, растратой. - Выдержки из этой брошюры, к сожалению, очень неполные, см. в книге Н. Денисюка - «Критическая литература о произведениях Н. Г. Чернышевского». Москва, 1908 г.
** В этом отношении Чернышевский иногда доходит до преувеличений, не свойственных его обычному строгому реализму. Так, противодействие чиновников народной трезвости он объясняет тем, что «они дурно воспитаны и слишком мало учились» (Соч., IV, 396). Но такие утверждения встречаются у него редко.

сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли»*.
Итак, к концу своей литературной деятельности Чернышевский, при всем своем отрицательном отношении
NB
* Полагают, что в лице Рахметова Чернышевский вывел некоего Бахметьева, который у
Герцена («Общий фонд». Сборник посмертных статей Женева, 1874, стр. 181 и сл.) изображен
совершенно иначе. Герцен встретился с ним в Лондоне в 1858 г.: приблизительно в это время у
Чернышевского Рахметов уезжает за границу. У нашего автора Рахметов за границей является
к Фейербаху, чтобы предложить ему деньги на издание его сочинений (кстати, это лишний раз
показывает, как высоко Чернышевский ставил Фейербаха, «величайшего из европейских мыслителей XIX века, отца новой философии». «Что делать?», l. c., 194); Бахметьев же приехал в
Лондон к Герцену, чтобы предложить ему часть своего капитала на дела русской пропаганды.
Вот как Герцен описывает Бахметьева:
«Молодой человек с видом кадета, застенчивый, очень невеселый и с особой наружностью, довольно топорно отделанной, седьмых-восьмых сыновей степных помещиков. Очень неразговорчивый, он почти все молчал; видно было, что у него что-то на душе, но он не дошел до возможности высказать что.
Я ушел, пригласивши его дня через два-три обедать. Прежде этого я его встретил на улице.
- Можно с вами идти? - спросил он.
- Конечно, не мне с вами опасно, а вам со мной. Но Лондон велик.
- Я не боюсь, - и тут вдруг, закусивши удила, он быстро проговорил; - Я никогда не возвращусь в Россию, нет, нет, я решительно не возвращусь в Россию...
- Помилуйте, вы так молоды.
- Я Россию люблю, очень люблю; но там люди... Там мне не житье. Я хочу завести колонию на совершенно социальных основаниях; это все я обдумал и теперь еду прямо туда
- То есть куда?
- На Маркизские острова».
Из имевшихся у него 50 000 франков Бахметьев 30 тысяч взял с собой на Маркизские острова, завязавши их в платке «так, как завязывают фунт крыжовнику или орехов», а 20 тысяч
оставил Герцену на дела пропаганды: это и был «общий фонд», впоследствии вызвавший
столько раздоров среди русской эмиграции. Дальнейшая судьба Бахметьева совершенно неизвестна; он исчез бесследно. В изображении Герцена он выходит каким-то развинченным, чуть
не полоумным чудаком, очень мало напоминающим грозную и суровую фигуру Рахметова. Но
и то сказать: Герцен органически неспособен был понять русских революционеров того времени; на этой почве и произошли все те недоразумения, которые отравили последние дни его
жизни. Уж если Герцен мог так ложно понять писателей Чернышевского и Добролюбова, что ж
удивительного, если он совершенно не понял угловатого и сурового представителя революционной молодежи? Но с другой стороны, очень возможно одно из двух иных предположений:
или Бахметьев вовсе не послужил прототипом для Рахметова, или же Чернышевский сильно
его идеализировал, создавши образ, ничего общего не имеющий с оригиналом, или сочетавши
в нем черты из характера Добролюбова (суровое чувство гражданского долга), Бакунина (объезд славянских земель, ср. также Кельсиева), Сераковского (сближение со всеми классами) и т. д.
к русскому обществу и недоверии к активности народных масс, начал допускать возможность широкого революционного движения, вызванного разочарованием крестьянства в реформе 1861 года. С другой стороны, он мог констатировать наличность новых людей, революционеров из интеллигенции, готовых стать во главе народа в его борьбе с царством эксплуатации и угнетения...
По какому же пути должно было пойти в России революционное движение с точки зрения Чернышевского?
Выше (в главе VI) мы видели, что по общим своим политическим взглядам Чернышевский стоял
близко к бланкизму - к бланкизму не в том смысле, какой это слово получило впоследствии и доны-
не употребляется в разговорном языке*, а скорее в том смысле, в каком понимал его Маркс, когда
признавал бланкистов истинными представителями революционного пролетариата... Бланкисты держались той точки зрения, что меньшинство сильно лишь постольку, поскольку оно верно выражает если не стремления, то, по крайней мере, интересы трудящегося большинства.
На этой же точке зрения, единственно возможной для эпох, характеризующихся пассивностью народной массы, по-видимому, стоял и Чернышевский. Он определенно подчеркивал, что без участия народных масс нельзя достигнуть серьезных практических результатов; он говорил, что только сочувствие широких масс способно обеспечить успех той или иной политической программы и что без возбуждения энтузиазма в массах революционные
NB
NB
NB
* Образчиком такого поверхностного понимания бланкизма являются рассуждения
г. Николаева о политических взглядах Чернышевского. Рассказавши о своем разговоре с
Чернышевским на каторге, во время которого Николай Гаврилович высказал ту мысль, что
было бы гораздо лучше, если бы во время крестьянской реформы победила откровенно-крепостническая партия дворянства и крестьяне были бы освобождены без земли, ибо тогда
немедленно произошла бы катастрофа, г. Николаев заключает: «Тут, как видите, чистый
бланкизм: чем хуже, тем лучше (!). Это совсем не напоминает позднейших теорий наших
доморощенных марксистов (которым, к слову сказать, господа Николаевы в свое время
именно и приписывали принцип «чем хуже, тем лучше» и которых эти господа именно и
обвиняли в сочувствии обезземелению крестьянства. - Ю. С.). Не эволюция, не постепенное освобождение крестьян от средств производства, не вываривание мужика в фабричном
котле, не постепенное его превращение в батрака, а полное и сразу произведенное обезземеление. Не эволюция, к которой, повторяю, Н. Г. относился с негодованием (?), а катастрофа. Не марксизм, а бланкизм» («Личные воспоминания», 21-22). - Нечего сказать, хорошее представление о взглядах Чернышевского можно получить из такой тирады!

будет окрашена социалистическим цветом, и при наличности общинного землевладения России удастся,
быть может, сильно приблизиться к социализму. Если же революционная партия не успеет добиться своей цели, если результатом революции будет только завоевание политической свободы, то и в таком случае выигрыш будет большой *.
Итак, народное движение возможно; лозунг его - земля и воля; путь - захват
власти революционерами при активной поддержке и сочувствии народных масс; результат - трудовая республика, а в случае поражения револю-
NB
* В конце 1871 г. Чернышевский, прощаясь с молодыми товарищами по каторге, изложил им нечто
вроде своей политической [382] profession de foi, которую Шаганов передает так: «Он говорил нам,
что со времени Руссо во Франции, а затем и в других европейских странах демократические партии
привыкли идеализировать народ, - возлагать на него такие надежды, которые никогда не осуществлялись, а приводили еще к горшему разочарованию. Самодержавие народа вело только к передаче
этого самодержавия хоть Наполеону I и, не исправленное этой ошибкой, многократно передавало его
плебисцитами Наполеону III. Всякая партия, на стороне которой есть военная сила, может монополизировать в свою пользу верховные права народа и, благодаря ловкой передержке, стать якобы исключительной представительницей и защитницей нужд народа, - партией преимущественных народников. Он, Чернышевский, знает, что центр тяжести лежит именно в народе, в его нуждах, от игнорирования которых погибает и сам народ, как нация или как государство. Но только ни один народ до
сих пор не спасал сам себя (такую же мысль незадолго до смерти высказал и Белинский. - Ю. С.) и
даже, в счастливых случаях приобретая себе самодержавие, передавал его первому пройдохе. Это -
переданное или непереданное, а древле благоприобретенное - самодержавие уже не так-то легко переходит к кому-либо другому. Становясь душеприказчиком своего народа, оно именно распоряжается
им, как мертвым, и с имуществом народа поступает по своему благоусмотрению. И тогда горе тому,
кто захотел бы будить этого мнимоумершего, - вмешиваться в его хозяйственные дела! По пути душится и слово, и совесть, ибо из этих вещей выходят разные пакости для власти... И как заключенному в тюрьме обойти своего тюремщика? Не прежде ли всего он единственно с ним должен иметь дело? Какой тюремщик по доброй воле позволит заключенному делать воззвание к разрушению тюрьмы? Конечно, формы - вещь ненадежная. Можно при всяких формах выстроить крепкий острог для
трудолюбивого земледельца. С другой стороны, быть может, и хорошо, что формы ненадежны. При
них всегда возможна борьба партий и победа одной партии другою, - и на практике победа всегда
прогрессивная. Страшнее всего - бесформенное чудовище, всепоглощающий Левиафан. Чернышевский еще прежде говорил, что не так бы пошла история нашей родины, если бы при воцарении Анны
партия верховников восторжествовала. Ни одна партия не может не делиться властью ради своего же
собственного спасения... При власти партий все же более вероятности сделать что-нибудь в пользу
народа, чем при отсутствии всяких политических форм, а следовательно, и всякой возможности пред-
принять что-либо в указанном направлении» (Шаганов, l. c., 28-29). - Это не совсем похоже на
народничество с его политическим индифферентизмом и с презрением к конституционным формам.
ционеров - во всяком случае значительное улучшение положения народа. Вот программа, которую Чернышевский развивал перед своими современниками, вот путь,
на который он приглашал их вступить или, вернее, на который он толкал их своими
сочинениями. Но принимал ли он лично какое-нибудь участие в революционных
предприятиях того времени? Это крайне спорный вопрос, на который мы и в настоящее время не можем дать положительного ответа. Тайну свою, если здесь была какая-нибудь тайна, Чернышевский унес в могилу. И в таком случае его действительно
следует признать великим конспиратором. Н. Русанов со слов Шелгунова рассказывает, что Чернышевский после долгого колебания и тщательного взвешивания аргументов за и против решил активно вмешаться в ход событий, признав, что другого
исхода из исторической коллизии не было, а некоторые шансы на торжество народного дела существовали*. Но в чем собственно конкретно выразилось участие Чернышевского в революционных делах, Русанов определенно не говорит, если не считать его указаний на вероятное авторство Чернышевского в составлении прокламации «К барским крестьянам»...
Сомнительно, чтобы Чернышевский участвовал в «Земле и воле»; по крайней мере, на это нет никаких прямых указаний. Как известно, это общество возникло в конце 1861 или в начале 1862 г. Каков был
первоначальный состав его учредителей, мы до сих пор не знаем; возможно, что одним из них был Н.
Серно-Соловьевич. В 1862 г. в него вступило несколько студентов, в том числе Н. Утин и Л. Пантелеев,
автор довольно неполных воспоминаний об этой организации. Впрочем, весьма возможно, что общество
«Земля и воля» как определенная организация именно и возникло после того собрания, которое состоялось на квартире Утина весной 1862 г. и о котором рассказывает Пантелеев **. Инициатор собрания, хороший знакомый Чернышевского («господин в пенсне»), сообщил новичкам о существовании центрального комитета, но весьма вероятно, что это был просто-напросто миф, присочиненный для пущей важности, и что никакого комитета не существовало. Во всяком случае весьма характерно, что когда Утин по
окончании собрания задал Пантелееву вопрос: «Как ты полагаешь, Николай Гаврилович - член комитета?», - Пантелеев без колебаний ответил: «Не ду-
* «Социалисты Запада и России», стр. 294.
** «Из воспоминаний прошлого», ч, I, стр., 252 и сл.
